В годы Великой Отечественной войны на Центральной студии документальных фильмов работали А. П. Довженко и Ю. И. Солнцева (супруга А.П.Довженко).

На этой студии они сделали свой фильм «Битва за нашу Советскую Украину» и продолжали работу с фронтовым киноматериалом.

В предлагаемой публикации запечатлены мысли А. П. Довженко о работе с документальным материалом, высказанные им на творческой секции ЦСДФ в конце 1943 года

Мысли эти имеют прямое конструктивное значение и в наши дни. Речь идет о самом существе документального киноискусства — о принципе приятия и отражения мира.

Опыт документального кинематографа показывает, что успех (не конъюнктурный, а серьезный, художественный) сопутствовал, да и ныне сопутствует тем документалистам, кто документальную мощь объектива способен приумножить живой страстью своего миропонимания, глубиной и живостью постижения факта, улавливанием самого духа времени, проникающего во все множество неповторимых деталей реальной картины жизни.

Олег Канищев

 

О кинохронике

Как родилась картина «Битва за нашу Советскую Украину»?

Два с половиной года воюет украинский народ. Два с половиной года война идет на территории моей родины — Украины. Я, как сын своего народа и его художник, не мог равнодушно пройти мимо этого, тем более что, пожалуй, самое большое море страданий вылилось на Украину. И цель Гитлера — Украина, конечно, без украинцев.

Как же не создать картину серьезную и глубокую о страданиях и героизме советского украинского народа?

Мы просмотрели горы пленки и поста­рались отобрать и объединить отобран­ное единой мыслью.

Все отмечали, что картина выдающаяся, и тогда из этого надо сделать выводы. Хроника прошла большой путь и доби­лась большой популярности. Но этот путь надо оценить правильно: что в нем за счет событий и что в нем за счет на­шей работы.

Несомненно, что за войну кинохроника сделала больше, чем не кинохроника. Успех студии надо использовать, как трамплин к новому прыжку. Завершили, накопили материал — пошли дальше!

Для доброго порядка должен сказать, что моя роль в этом фильме несколько преувеличена. Основная работа проведе­на Ю. Солнцевой и Я. Авдеенко. Это они с огромной волей собрали материал о бо­гатстве и красоте Украины. Когда я его просмотрел, я заплакал. Сперва у нас не было событий, относящихся к войне, потом появились события в таком коли­честве, что они не вмещались в объем картины.

О тексте. Здесь я автор. Очень трудно писать текст и по нему делать картину из уже снятого материала. Куда легче по нему снимать заново. Когда у вас есть текст на 45 слов, а материала лишь столько, что укладываются только 36 слов,— картину делать неимоверно труд­но. План, текст существовали в сознании, но не существовали в форме. Это было мучительно. И текст по существу созда­вался одновременно с картиной.

Но главная трудность была не в воз­ведении здания драматургии фильма, это было для меня органичным, как дыхание. Трудность в материале — он был не столько разнообразен, сколько разнохарактерен, разноречив, противо­речив, и его очень трудно было соединить воедино.

Мы столкнулись с тем, что операторы не знают, для чего они снимают, они привыкли снимать для журнала, а это не годится, когда делаешь фильм: «поэпизодность» мешает правильному дыханию фильма. Мы столкнулись именно с «поэпизодным»   мышлением   оператора, а это, как танец от печки: делаются четыре па, и снова возвращение. Бывает, что, сделав свои четыре па, оператор вдруг зачем-то снимает еще один кадр,

и оказывается, что именно этот кадр и отражает красоту мира и идет в фильм. И все же, как видите, операторы осуще­ствили нечто более значительное, чем им казалось в их «поэпизодном» мышлении, и, если это поймут, они возведут здание более величественное. Делать новую кар­тину всем нам будет труднее, говорить придется о чем-то другом, не о том, что уже сказано здесь, и снимать то, что произойдет завтра иначе.

Для чего мы будем снимать?

Мы будем снимать для прославления на­ших людей, чтобы поднять человеческую гордость, чтобы предъявить счет миру.

Гёте говорил, что нужно жить пере­довыми идеями человечества. Сейчас в передовых рядах человечество имеет вооруженного советского человека. Это он побеждает темную ночь фашизма.

Надо заставить мир видеть нашу кровь и ее уважать! Мы должны говорить прав­ду и о страданиях, и о героизме. Это тяж­кая правда. Тяжко было отступление. Радость наступления идет по разоренной, измученной земле, по земле, усеянной трупами наших людей. Какие тут смеши­ваются чувства — гнев, и горечь, и яро­стное чувство отомстить врагу, и мысль о будущем.

И вот всю эту неимоверную сложность жизни, людей в титанической битве надо снимать оператору.

Роден, на вопрос, как он делает свои блестящие скульптуры, отвечал пример­но так: берется кусок камня и от него отбивается все лишнее. Так должен рабо­тать оператор — не снимать лишнего.

Что это значит?

Когда все прячутся, оператор должен снимать. Но он человек и, естественно, боится смерти. Я наблюдал: человек раздваивается, и одна половина его — страх держит другую — действие.

Снимая эпизоды, оператор часто не видит главного — фона войны. К одному художнику пришел ученик.

— Что  вы умеете? — спросил ху­дожник.

— Писать фон!

— Тогда у меня вам нечему учиться, вы все умеете!

Если в картине будет фон войны, картина будет эмоциональной. Надо смотреть на явления с больших позиций. И уметь видеть детали. Кювье — ученый-палеонтолог — по найденной ко­сточке мог воссоздать внешний вид цело­го животного, которого он сам никогда не видел. У нас в кинематографе, чтобы

воссоздать картину войны, косточкой будет далеко не всегда выстрел или взрыв. Одним словом, она не прямо пропорциональна калибру орудия. И ле­жит эта косточка в человеке.

Человека можно хорошо и естествен­но снять, чтобы он не видел нацелен­ного на него аппарата, будучи погружен­ным в тяжелый труд войны, то ли от воодушевления, то ли от горя и слез.

Чтобы не снимать много лишнего, не надо впадать в бытовщину, а снимать трудное, страшное, неудобное, но чело­веческое. Снимать человека в его ратном труде, человека в его страданиях, в ра­дости встреч, в радостях наступления, освобождения.

Война — тягчайший,    непосильный труд. И где этот труд схвачен оператором в кадр — он будет действовать в картине.

Основное правило для оператора и для режиссера в картинах о войне — это блюсти святость документа. Не только потому, что инсценировку, как плохо сделанную пластическую операцию на лице, всегда видно, а потому, что инсце­нировка лишает оператора мужества — зачем быть мужественным, когда можно этого избежать!

Перед правдой мы должны быть муже­ственны.

Ведь мы снимаем для того, чтобы смот­рел весь мир, весь земной шар.

(Из выступления А. П. Дов­женко на собрании творческой секции Центральной студии документальных фильмов после обсуждения картины «Битва за нашу Советскую Украину»

1 октября 1943 года)

Записал Н. Кармазинский

Что такое кинохроника?

Это полпред нашего народа, нашего государства перед всем миром и историей.

Кинооператор-хроникер — это как бы переводчик с языка живой жизни на язык экрана.

Представьте себе, что умный, остро­умный и высококультурный человек бе­седует с иностранцем через переводчика. Если переводчик поверхностно знает язык, если он сухой, малокультурный че­ловек, то речь талантливого и остроумного человека и сам человек могут показаться иностранцу неинтересными, так как до него не дойдут остроумие и тонкость речи беседующего. Хороший, талантли­вый переводчик передает всю тонкость речи, смягчит шероховатости, исправит случайную в ней неправильность, объ­яснит специфические тонкости нацио­нальной   речи,    непонятные   ино­странцу.

Так и кинохроникер-оператор, чтобы перевести на экран картины жизни, должен быть талантливым, культурным, умелым...

Основной недостаток кинохроники во время войны — это неуменье показывать человека. Где же кончаются движущиеся, бегающие фигурки и начинается Чело­век? В эмоции, в мысли!

Больше всего в съемках хроникеров не везет генералам: все они простаки, тычущие пальцем в карту. Один инсцени­ровщик, видимо, незаурядный организа­тор, но неумный оператор, заставил сме­лого, умного генерала, талантливого пол­ководца, героя  гражданской войны ползать перед аппаратом на животе вмес­те со своим штабом и всматриваться окулярами бинокля прямо в объектив аппарата. Подобные кадры могут выз­вать лишь возмущение и сожаление, что какой-то кинорепортер заставил ува­жаемого и грозного врагам человека предстать на экране в недопустимом карикатурном виде. Конечно, эти кад­ры не пошли на экран, но это урок, к чему могут привести инсценировки.

В таких съемках оператора прельщает бытовщинка, а не реализм. Вот приведи­те на экран генерала, воина, думающего о победе, о победе малой кровью, в за­ботах об обеспечении боя.

Снимайте его думающим, спрашиваю­щим, распоряжающимся. Уловите его внимание, настроение. Снимите поясной план в размышлении, снимите на прохо­де, в движении — такие кадры будут хорошо монтироваться в общей картине сражений.

Я просмотрел очень много съемок со всех фронтов. Хороши съемки, сделан­ные в районе станции Мга, потому что это — правда.

Война — это  гордый, чудовищный труд людей. Операторы это видели и зна­ют, но почему-то мало снимают.

Часто бывает так. Приехал оператор с фронта и рассказывает о том, что он видел.

Спрашиваю: — Снял?

— Нет.

А он не снял замечательные вещи и не рвет на себе волосы, не разбивает себе голову, что упустил неповторимое. Вот это и есть бытовщинка.

Вот оператор К. рассказывал, что люди, бежавшие от немца из спаленных сел, живут в болотах. В болотах живут старики, женщины и дети.

Спрашиваю: — Снял?

— Нет, не снял.

Не снял потому, что я послал его сни­мать партизан. А разве эти кадры не показали бы меру партизанской нена­висти к врагу, если их дети, жены и се­стры, немощные отцы и матери живут в болотах? Разве не показывало бы это глубину страданий народных и не вызы­вало бы жажду победы?

Я редко видел грозных и вдохновен­ных людей на экране.

Я не видел страшной зимы и метелей, чудовищной весенней грязи, в которой бойцы на себе тащат орудия, вытаски­вают застрявшие машины и танки. Я не видел перенапряжения войны.

Я не видел раненых. Почему их не снимают? Ведь уже по лицам легко раненных, идущих в полевой госпиталь, видно, каковы дела на передовой! Я встречал гордых раненых, получивших перевязку и спешащих в бой.

Есть такая негодная точка зрения, что это будет отвращающим натурализ­мом. Но мы пролили реки крови, и нельзя скрывать это. Это нужно снимать. Верно, надо чувствовать и понимать, что снимать. Можно снять очень тяжелую сцену, даже сцену смерти, но так, чтобы была мера в съемке и найдено ей место в филь­ме, и такую сцену можно показывать. Но можно снять и легкое ранение, и его нельзя будет показывать из-за тяжелого натурализма.

Немало встречал я в материале стран­ных для меня инсценировок. Инсцениров­ка в документальном  кино — без­нравственна. Не только инсцени­ровка, но замена, подмена, раздокументирование, когда, например, съемки в Миллерово выдаются за съемки в Старой Руссе.

...Инсценировка говорит о циничном отношении оператора к делу, которое ему поручено Родиной. Это недостаток мировоззрения.

Лгать никому не разрешено!

Просматривая много хроники, я обна­ружил, что в ней отсутствует пейзаж. Отсутствуют характерные черты укрепленности того или иного района, не снято это даже после освобождения.

Как же можно рассказывать об иду­щем сражении или о прошедшей уже здесь операции, не видя того, где люди сражаются или сражались. Какие пре­пятствия встали на их пути?

Мы не снимаем войну со звуком. Мы почему-то легко отказались от вели­чайшего технического достижения — звукового кино.

Где шумы настоящего боя, где кри­ки «ура», команды, разговоры в око­пах, плач горя и радость встреч? Наши командиры, наши генералы принадле­жат истории, а они у нас молчат на экране.

Представьте себе, что Кутузов загово­рил бы с экрана во время совета в Фи­лях. А в наших возможностях снять наших прославленных полководцев перед решающими сражениями сейчас, ког­да мы наступаем.

Страшная эта война. Льются моря кро­ви. Наша страна играет первую роль

в освобождении человечества от этой мировой трагедии. Нужно, чтобы мир видел наши раны и преклонялся перед ними. Не надо заливать экран кровью, но нельзя и забывать о ней. Иначе получается, что у нас выдуманная война.

В нашей картине есть трагедия отступ­ления, есть и радость наступления, есть горе и гнев, вызванный преступле­ниями фашизма.

Мы старались собрать самый правди­вый материал и осмыслить его, чтобы показать так, как это было в жизни.

Мы старались чувством сыновности, чувством, которое было для нас живой водой, освятить обычные, казалось бы, кадры. Мы стремились донести гнев народа, предъявить счет фашизму за кровь и горе, что понесли в войне. Мы стремились пропеть славу защитникам Родины. Мы будем продолжать работу над летописью трагических лет.

Мы должны воздать должное смелости и уменью операторов, которые проявили храбрость и доблесть, особенно опера­торам, снимавшим у партизан, Владими­ру Фроленко и другим.

(Из выступления А. П. Дов­женко на встрече с творческими работниками Центральной сту­дии документальных фильмов 15 октября 1943 года)

Записал Н. Нармааинский

 

Hosted by uCoz